Сегодня - 22.10.2020

Дети войны

16 июля 2020

Цикл публикаций, посвященных 75-летию победы, мы завершаем материалом, подготовленным для «Науки в Сибири» Юрием Анатольевичем Бержинским, кандидатом геолого-минералогических наук, руководителем отдела сейсмостойкого строительства Института земной коры СО РАН (Иркутск). Юрий Анатольевич, родившийся в 1937 году, делится своими детскими воспоминаниями о том, как его семья и ближайшие родственники пережили войну. «Война перевернула всю страну, — пишет автор. — Это была страшная война. Своим крылом она задела и детей». Далее — от первого лица.

Детская память сохранила события тех лет. Но память человеческая — это не кинолента, которую можно прокрутить. Скорее, это долговременное запоминающее устройство, в котором хранятся стоп-кадры.
 
У меня в руках подлинный документ Министерства вооруженных сил СССР от 31 марта 1947 г. № УК 6/4/10.03. Документу 73 года. Это ответ Управления кадров артиллерии на запрос моего отца Анатолия Францевича Бержинского (1896—1978) о гибели его старшего сына Игоря Анатольевича Бержинского на фронте. Вот его текст: «На ваш запрос сообщаю, что по учетным данным Управления Кадров Артиллерии Вооруженных Сил, командир взвода Арт. полка лейтенант Бержинский Игорь Анатольевич, рожд. 1923 г., урож. Черниговской обл., гор. Бахмач ― 16 августа 1943 г. убит на фронте Отечественной войны. Похоронен: Сев. Зап. 300 м. д. Песнево Духовщинского р-на, Смоленской обл.».
 
 
О нашей семье
 
Мать Игоря Бержинского — первая жена моего отца, Анатолия Францевича, ее звали Елизавета Брониславовна. Они расстались в 1935 году. Игорь остался с отцом. Моя мама, Ольга Петровна Шевчук, — вторая жена Анатолия Францевича. Таким образом, Игорь — мой сводный брат, он старше меня на 14 лет. В 1936 году семья жила в Киеве.
 
Моя мама родом с Украины, со станции Игрень под Днепропетровском. Отец родился на станции Бахмач в 1896 году. Закончил Московский институт инженеров транспорта в 1933 году и получил специальность инженера-путейца. Всю войну он был в распоряжении Наркомата путей сообщения (потом Министерство путей сообщения). Это могущественное ведомство (государство в государстве), работу которого курировал сам Лазарь Моисеевич Каганович. Отец воевал в Первую мировую войну. В 1915 году его призвали в армию. Он воевал на территории Австро-Венгрии. В войну отец строил вторые пути вдоль Волги: Астрахань (1941—1942 гг.), Вольск Саратовской области (1942—1943 гг.), Свердловск (1943—1944 гг.) и с 1944 года — ст. Конотоп на Украине.
 
В Киеве Игорь поступил в артиллерийскую школу. Курсанты артшколы проходили курс обычной десятилетки, но кроме того, изучали и артиллерийское дело. Они носили военную форму, но ночевали по своим домам. Дисциплина в артшколе была как в обычном военном училище. Окончил он артшколу в июне 1941 года. Игорь был здоровым, рослым парнем. Мама говорила, что Игорь был на полголовы выше отца. У нас с отцом одинаковый рост ― 1,76 м.
 
Начало войны
 
По тревоге 22 июня всех курсантов собрали в артшколе. Моего отца отправили в Бессарабию сматывать провода (он какое-то время работал электриком). Кому понадобились провода из Бессарабии ― просто уму непостижимо. Ведь немцы уже на седьмой день войны заняли Минск. Моя мама осталась в Киеве с двумя малыми детьми на руках. Пробовала дозвониться до артшколы. Дежурный ответил: Бержинский подойти к телефону не может ― выдает оружие. Вообще, то, что мне уже после войны рассказывали родители о неразберихе, которая царила в начальный период войны в Киеве, ― в это трудно поверить.
 
Наша семья с одной из последних автоколонн эвакуировалась из Киева. Доехали до Харькова, где людей загрузили в железнодорожный эшелон и перегнали его под Ярославль. Там эшелон разбомбили. Бомбы попали в головную часть состава, наша теплушка была в его конце. Так началась наша эвакуация. 
 
Тем временем личный состав арт-школы со всей материальной частью был эвакуирован в Среднюю Азию, в Бухару. Там в ускоренном порядке из курсантов подготовили младших лейтенантов. Через год их отправили на фронт. Так началась война для Игоря.
 
Сначала письма с фронта от Игоря приходили. Потом вдруг перестали. Отец сделал запрос в Главное артуправление ВС. Ответили, что Бержинский И. А. пропал без вести. Но потом письма от Игоря снова стали приходить. Последнее пришло летом 1943 года, и больше писем не стало. Похоронка на Игоря пришла в марте 1944 года в Свердловск. Отца вызвали с работы...
 
Школа
 
В первый класс я пошел 1944 году. Первые два года мы учились в одноэтажном деревянном здании в районе вокзала. В настоящей школе — кирпичном трех-этажном этажном здании — размещался госпиталь. Зимой школа практически не отапливалась. Мы сидели в пальто, освободив правую руку, чтобы писать. В школу мы приезжали на коньках, прикрученных веревками на валенки. Так в коньках и сидели на занятиях. Плохо было с тетрадями. Мама по ночам линовала для меня на бумаге тетрадь в косую линейку. Ни о каких школьных завтраках речи не было. С собой (осенью) брали помидор или яблоко. За первый класс я переболел всеми детскими болезнями: дифтерия, скарлатина, корь и так далее. Собственно на занятиях я был один месяц из всего учебного года. Много детей погибло от дифтерии. И это — тоже дети войны.
 
Когда мы приехали в Конотоп, фронт стоял в 100 км. Налетов немецкой авиации практически не было, кроме разведывательных двухфезюляжных самолетов (их называли «рама»). Тем не менее когда в небе над Конотопом появлялся самолет-разведчик, все паровозы, которые были на железнодорожной станции, начинали протяжно гудеть.
 
В школьном расписании два раза в неделю были уроки украинского языка (школа была русская). Уже в Оренбурге в школе в седьмом классе на уроке литературы я прочел на украинском языке «Заповiт» Тараса Шевченко. Вся школа на меня показывала пальцем: вон этот из 7-го «А» прочел стихотворение Шевченко на украинском языке.
 
Пленные немцы
 
Вид у них был жалкий. Вечно голодные, в поношенной военной форме без знаков различия (но субординацию в своей среде они соблюдали). Они были расконвоированы. Домоуправления давали их хозяйкам для проведения ремонтных работ по дому. Сердобольные украинские тетушки старались их подкармливать, хотя и у самих было негусто. Пленные промышляли всякими поделками-безделушками в обмен на еду.
 
День победы
 
С 8-го на 9 мая в три часа ночи за окном началась стрельба. Народ перепугался и высыпал на улицу. Быстро выяснилось, что это салют в честь победы. Стало светло как днем, пускали осветительные ракеты. По-моему, люди уже до утра не ложились. Примерно через месяц стали возвращаться с фронта солдаты. Появились губные гармошки, красивые немецкие аккордеоны, немецкие грампластинки, открытки с голыми девушками и много еще чего. Детвора вертелась под ногами у взрослых. Это время запомнилось мне как сплошной праздник.
 
Анатолий БержинскийРабота отца
 
В 1944 году отца откомандировали из Свердловска в Конотоп на расширение железнодорожного узла и восстановление вагоноремонтного завода. Часто он возвращался домой с работы в час-два ночи. Было много бандитизма, в основном бандеровцев, которые пробирались в родные места. Сотрудникам завода выдали личное оружие. У отца был немецкий парабеллум, новенький, красивый как игрушка. Трофейного оружия было навалом. Конечно, у меня руки тянулись к этой «игрушке» (патроны отец хранил отдельно).
 
Враг народа
 
Моего деда Петра Фёдоровича Шевчука, директора начальной школы на станции Игрень под Днепропетровском, в 1937 году арестовали как врага народа. Ведомству Лаврентия Павловича Берии нужны были рабочие руки. Ну и что же, что дед не похож на немецкого шпиона. Руки-ноги есть, работать может, значит, сойдет за врага народа. Он был осужден на десять лет. За всё время лишь однажды ночью кто-то постучал в окно, и чья-то рука передала в притвор приоткрытого окна свернутую в трубочку записку. Человек растворился в темноте. Дед скончался в 1945 году в одном из лагерей в Южной Якутии. Это клеймо врага народа 18 лет висело над нашей семьей. 
 
В Астрахани в 1942 году мой отец участвовал в переброске через Волгу воинских эшелонов на правый берег реки. Рельсы проложили прямо по льду. После войны отец рассказывал: когда шли последние составы, вода уже хлестала из-под колес. Время было жесткое. Если переброска воинских грузов не будет завершена к сроку ― НКВД. Если, не дай бог, груз уйдет под лед, тогда вообще ― трибунал. За успешное проведение операции кандидатуру отца выдвинули на крупную хозяйственную работу. Мама потом рассказывала, что если эту работу перевести на воинские чины, то речь шла о генеральской должности. Документы на отца прошли все согласования. Остановил документы на самом верху самый могущественный наркомат ― НКВД с мотивировкой: женат на дочери врага народа.
 
Старший брат моей мамы, Валерий Петрович Шевчук, известный в Донбассе специалист по черной металлургии, перед войной был включен в состав технической делегации для поездки в Германию. Его кандидатура была исключена из списка делегации с мотивировкой: сын врага народа. То же случилось и после войны при оформлении поездки Валерия  Петровича  в  США.
 
Бутылка водки и милиция
 
Отцу, как начальнику СМП (строительно-монтажного поезда), полагался так называемый комсоставский паек. Ничего особенного в нем не было: консервы, крупа, яичный порошок, сгущенное молоко, буханка хлеба, бутылка водки. Организацией домашнего питания руководила мама. Бутылка водки изымалась и подлежала реализации. На вырученные деньги покупалась еда для детей. Нас, детей, кормили, мы не голодали, чего нельзя было сказать про рацион взрослых. Маму на рынке с бутылкой водки задержал милицейский патруль. Привели в опорный пункт. Спросили, откуда водка. Мама ответила. Позвонили в отдел кадров СМП. Проверили, работает ли такая фамилия. Откупорили бутылку, предложили маме отхлебнуть. В общем, дело кончились тем, что бутылка водки осталась в милиции, а маму отпустили без протокола. А ведь за торговлю спиртным с рук могли и привлечь.
 
Голубцы
 
В Вольске мы жили на квартире у одной семьи. Отец был на фронте. Старшим из детей многочисленной семьи был 15-летний мальчишка, который откармливал птиц (галок), и семья питалась ими. Поэтому я был уверен, что блюдо под названием «голубцы» готовилось по такому же рецепту, то есть из голубей. С большим изумлением, когда стал постарше, я узнал, что голубцы — это просто мясной фарш, завернутый в капустный лист.
 
Танки
 
В Свердловске мама обычно днем запирала нас с сестрой дома и отправлялась по делам. Нам оставляли суп на теплой плите и два блюдца со сгущенным молоком и с наказом сначала съесть суп, а потом сгущенку. Как только запиралась дверь, первым делом съедалась сгущенка, а суп оставался на потом. К вечеру мама возвращалась и, если позволяла погода, везла нас с сестрой кататься на санках. Мы жили на улице Некрасова в одноэтажном деревянном бараке возле железнодорожной ветки, то есть далеко не в центре города. Нас везли по довольно кривым переулкам. Запомнилось, как из-за поворота появилась колонна танков Т-34. Уже сумерки, метет поземка, танки идут с включенными фарами на станцию под погрузку. Ревут моторы, вид колонны впечатляющий. Прохожие старались держаться поближе к домам.
 
Гранаты к 1 Мая
 
В Свердловске за неделю до праздника 1 Мая 1944 года отец пришел с работы и сказал, что у них в СМП решили сделать подарок коллективу и даже дадут гранаты. Я был заинтригован. Я приставал к отцу с расспросами, но он только посмеивался. Когда отец принес домой пару круглых темно-красных фруктов, я был разочарован. Я ожидал чего-то интересного, военного.
 
Сосед из немецкого плена
 
Через год после окончания войны вернулся из немецкого плена сосед по подъезду. Он офицер, был контужен и попал в плен. Очнулся уже в немецком лагере для военнопленных. Освободили его наши войска. Он устроился на работу, и я встречался с ним иногда в подъезде. Последний раз я его видел, когда он спускался по лестнице в сопровождении двух мужчин в штатском. Внизу их ждала машина. Больше я соседа уже не видел.
 
Американские подарки
 
В 1946 году появились американские подарки. Это были большие картонные коробки с продуктами. Там были консервы, галеты, яичный порошок, сухое молоко, шоколад. Упакованы продукты были мастерски, ни одного пустого промежутка. Консервы были очень вкусными, что касается шоколада, то особым качеством он не отличался. Самый качественный шоколад в войну приносила домой мама после сдачи крови. Видимо, Министерство ВС из своих резервов поддерживало пункты сдачи крови, столь необходимой госпиталям. Мама рассказывала, что чувствовала она себя очень хорошо, молодой организм быстро восстанавливался после сдачи крови, хотя зимы в Свердловске были очень суровыми, мороз достигал 40—50 градусов. Ей было тогда 28—29 лет. Конечно, продукты, получаемые мамой как донором, пополняли наш семейный рацион. Но гвоздем американского подарка была жевательная резинка. Весь Конотоп жевал эту жвачку. Жевала вся школа и на переменах, и на уроках. Учителя были в ужасе. 
 
Игра в войну
 
Никаких особенных игрушек у нас не было (кроме патронов, пороха от артиллерийских снарядов, кусочков тола и т. п.). Даже футбольные мячи я шил из женских чулок. Настоящими футбольными мячами играли более взрослые ребята. Вполне естественно, что игра в войну была среди детских забав. Играли двор на двор. Чтобы сразу запугать своих соперников, нашей команде, например, команда из другого двора говорила: ну, вы будете немцами, а мы русскими. Это было неслыханное оскорбление. Дрались до крови, чем попало: кулаками, ногами, палками, пока не вмешивались взрослые и не растаскивали драчунов по домам.
 
Темная ночь
 
В 1944 году вышел фильм «Два бойца», в котором Марк Бернес исполнил песню на музыку Бориса Мокроусова. Эта песня заполнила весь эфир: радио, фильм, застолье. Необыкновенная популярность этой музыки объяснялась тем, что люди ждали такую песню. Все уже понимали, что война идет к концу. И на фронте, и в тылу люди стали думать о своем доме. Ну и, конечно же, через всю войну прошла песня Клавдии Шульженко «Синий платочек».
 
Игорь БержинскийВзрослые мальчишки
 
Разговоры в семье об Игоре, конечно, доходили до детских ушей — ведь жили в одной комнате. Но я считал, что Игорь там, среди взрослых. Ну как же, окончил военное училище, ушел на войну, воевал.
 
Когда мне исполнилось 40, я понял, что 20 лет — это мальчишки. Взрослые, но мальчишки. Ребятам, которые родились в 1923 году, в 41-м было по 18 лет. Они уже могли держать оружие в руках, но у них еще не было боевого опыта. Против них стояли матерые вояки. Сколько курсантов полегло под Москвой, потому что других воинских частей для защиты столицы уже не было. Немцы стояли в 30 км от Кремля — это час хода немецкого танка. А сибирские дивизии, разгромившие немцев под Москвой, еще только накапливались в Подмосковье. Генерал армии Георгий Константинович Жуков, руководивший обороной Москвы, запретил даже упоминать об этих воинских резервах.
 
Денежная реформа 1947 года
 
Сто рублей старых денег обменивали на десять рублей новых. Исключение делалось только для вкладов в сберкассах. Там меняли рубль на рубль. Очень многих финансовых работников (а это в основном женщины) посадили, если было установлено, что деньги на счет в сберкассу были положены за несколько дней до реформы — значит, имели доступ к служебной информации. Получилось как с женами декабристов, только наоборот. Это мужья поехали за женами в Сибирь. Работая в Сибири с 1960 года, я со многими из них встречался. После окончания срока люди устроились и на новом месте.
 
Я тоже считал себя пострадавшим от денежной реформы. Я собирал деньги на покупку конструктора — сдавал картофельные очистки. Уже почти накопил нужную сумму в сто рублей старыми, которые превратились в десять рублей новыми. Это был первый в моей жизни «инвестиционный» проект, увы, неудачный.
 
Но это еще не вся реформа. Главное, что отменили карточную систему. За шесть лет (1941—1947 годы) люди привыкли, что 150—200 граммов хлеба на человека они получат по карточкам. И к резкой отмене этого порядка люди не были готовы (и хлебопекарная промышленность, и торговая сеть тоже). В Оренбурге (хлебный край, лучшие в мире твердые сорта пшеницы!) возникли огромные очереди за хлебом. В магазинах были пустые полки. В витринах стояли только горки консервов из крабов. Но людям нужен был не салат из крабов, а хлеб.
 
Нам, мальчишкам, взрослые разрешали, захватив теплую одежду, идти к хлебному магазину занимать очередь с ночевкой. Накувыркавшись без надзора взрослых, мы под утро засыпали. К 8 часам утра уже устанавливалась очередь. За порядком в очереди следила милиция. Хлеб был тогда весовым товаром, очередь двигалась медленно. Обычно она растягивалась на два квартала. Бывало и так, что хлеб в магазине кончался, а очередь еще стояла на полквартала. В 2015 году я съездил в Оренбург к родственникам. Нашел я и тот одноэтажный хлебный магазин на улице Кирова, посмотрел на два квартала, на которые растягивалась очередь за хлебом в 1947 году. Сейчас в Оренбурге прекрасный хлеб, очень вкусный.
 
Две правды
 
Мы видели своими глазами солдат, которые возвращались с фронта победителями. И это была чистая правда. Но была и другая правда перед нашими глазами. На привокзальной площади ползали на деревянных тачках, на шарикоподшипниках безногие калеки. Перекинул гармошку через плечо и пошел по вагонам пригородных поездов. Своим детским умом мы пробовали совместить эти две правды, но они в жизни плохо уживались. Мог ли солдат, который только вчера снял гимнастерку, чтобы надеть милицейскую форму, высадить из поезда такого же солдата, только калеку, который зарабатывал себе по поездам на пропитание и на бутылку водки? Ведь они умели только одно — воевать. Другого ремесла они не знали. Не все из них смогли устроиться в новой для них жизни. В механике есть такой термин «последействие», это когда нагрузка с конструкции снята, а ее деформации продолжаются. Так и здесь, солдаты уже не гибли на войне, но количество мужиков всё равно продолжало сокращаться.
 
Путешествие в теплушке на Украину
 
В 1944 году отцу, как железнодорожному строителю, выделили теплушку, чтобы перевезти семью из Свердловска в Конотоп. Поездка через полстраны заняла три недели. На каждой узловой станции отцу приходилось договариваться с начальником эшелона, чтобы прицепили к составу нашу теплушку. Большой удачей (незаконно, конечно) было попасть в состав воинского эшелона. Тогда мы за один перегон могли отмахать 500 км. Наш маршрут на Украину пролегал через Белоруссию. Поезд шел по территории Смоленской области. Отец, стоя у открытого дверного проема и ни кому не обращаясь, сказал: «Вот где-то здесь мой сынок лежит». Сказано это было не столько с печалью, сколько с какой-то горечью.
 
Уже в Оренбурге, спустя много лет, случай свел нас с женщиной, пережившей оккупацию в Смоленской области. Она рассказала, что бои под Смоленском были очень жестокими. Людские потери — огромными с обеих сторон. Стояла страшная жара, дождя не было. Но на дорогах в отдельных местах была грязь. Это дорожная пыль смешивалась с человеческой кровью. Немецкие регулярные части отступали на запад. Следом шли специальные зондер-команды, которые расстреливали и вешали жителей, жгли дома, угоняли людей в Германию, угоняли скот. Люди спасались в лесах.
 
После войны
 
Я учился в институте в 1955—1960 годах. Со времени окончания войны прошло всего 10—15 лет. Многие из наших преподавателей были бывшими фронтовиками. Очень редко они сами касались этой темы. Лишь изредка и очень скупо. Люди хотели забыть те страшные годы, через которые они прошли.
 
Иногда я думаю, как сложилась бы жизнь, если бы Игорь вернулся с войны. Чем бы он занялся. Он прекрасно рисовал. Сохранились его рисунки, сделанные тушью тонким чертежным пером. Из него получился бы великолепный график. Женился бы, завел семью. У меня появилась бы невестка, племянники и племянницы…
 
Из 19 человек нашей семьи семерых не стало за годы войны. Три человека погибли на фронте, один в лагере, одна пропала без вести, двое скончались. И нельзя сказать, что наша семья была чем-то особенным. Таких семей было немало. Война перевернула всю страну. Это была страшная война. Своим крылом она задела и детей.
 
Место гибели Игоря Анатольевича сейчас вряд ли можно найти. Поэтому можно только низко поклониться добрым людям, взявшим на себя нелегкое дело по устройству мемориального комплекса для погибших солдат и офицеров в Духовщинском райцентре Смоленской области. Впервые за 77 лет я смог прочесть среди нескольких сотен других фамилий выбитую на полированном камне строку: Бержинский И. А.
 
Закончить свой рассказ я хочу строками поэта Евгения Евтушенко, которые стали крылатыми: «Спросите вы у тишины, хотят ли русские войны?»
 
Ю. А. Бержинский
 
Фото предоставлены автором
 
Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 vote)
Поделись с друзьями: 

Система Orphus