Сегодня - 13.11.2019

Идея как тонкая материя

25 ноября 2009

Идея как тонкая материяЕе нужно, прежде всего, почувствовать, а оценить в денежном эквиваленте – дело последнее. Не потому ли современная Россия, накачанная «инновациями», бедна гениальными открытиями?

Перебирая варианты

Кабинет математика Сергея Августиновича похож на художественную мастерскую: на длинном столе – разных мастей кисти и краски, на стене – рисунки, изображающие абстрактное, рядом с развешанными напротив формулами и графиками – фотография домашней любимицы: кошка Буся в оранжевом шарфе. Или на читальный зал: на книжных полках, наполненных до отказа, специальная литература соседствует с внушительными по объему альбомами карикатур. 

– Вот это и есть порядок, – негромко произносит Сергей Владимирович, оглядывая комнату.

Карикатура – давнее увлечение ученого (в студенческие годы подрабатывал в университетской газете карикатурщиком, позднее в физико-математической школе при НГУ преподавал основы газетной графики: рассказывал, как изображать движение и эмоцию, работать пером и тушью). Впрочем, приветом из пятнадцатилетнего прошлого представляется и интеллектуальная живопись. Так Августинович называет картины, выполненные в технике монотипия. Когда занимался со школьниками, увлек их и этим видом творчества.

 – Обычная живопись – для художников одаренных, а интеллектуальная – для тех, кто рисовать не умеет, но в состоянии создавать концепции, – объясняет математик, интересующийся вопросами интенсивного развития интеллекта.

– Педагогика от начала и до конца – полное мракобесие. Ни одно понятие не определено, целевая функция не ясна. Приведем пример. Исключительно одаренные школьники, побеждающие в международных олимпиадах по химии, разрабатывают высокоэффективный способ очистки наркотических веществ. Естественно, находят приложение своему открытию. Это результат примитивной педагогики. С точки зрения развития интеллекта цель достигнута. С точки зрения здравого смысла не совсем. И таких примеров можно приводить много. Современный учебный процесс – это процесс обмена здоровья на некоторый спектр интеллектуальных инструментов, – как истинный математик, Августинович изъясняется предложениями-формулами. Хотя с большой долей уверенности причисляет себя к синтетическим математикам, мыслящим одновременно образами и формулами. В качестве «арифметически очень забавной формулы» приводит дифирамбическое высказывание в пользу Silicon Valley:

– В Силиконовой долине доля детей с высшим уровнем IQ в 10 раз выше, чем во всей остальной Америке, а уровень психических заболеваний среди этих детей всего лишь в два раза выше.

Спрашиваю: 

– Что такое интеллект? 

– Способность быстро перебирать варианты, – получаю давно обдуманный ответ. 

– Количество вариантов бесконечно? 

– Если задача поставлена хорошо, то число перебираемых вариантов обозримо. А умение хорошо поставить задачу – это уже не совсем интеллект. Это, скорее, ум. Мудрость – это что-то другое, – старается внести ясность в терминологию Сергей Владимирович. 

Иван родил девчонку

Умение правильно поставить задачу как ни одно другое способствует рождению идеи. 

– Чтобы иметь наглость сказать что-то умное по поводу зарождения идей, желательно вначале самому родить какую-нибудь хорошую идею, – убежден Сергей Августинович. 

– Наверное, найдется немного мужчин, которые с удовольствием и знанием дела стали бы рассказывать, как правильно рожать. Большинство современных психологов, которые занимаются проблемой интенсивного развития интеллекта и теориями зарождения идей, напоминают мне таких мужчин. Я пока ни одной по-настоящему гениальной идеи не родил, хотя какое-то свое мнение на этот счет имею, – предваряет свой рассказ о неведомом процессе появления нового Сергей Владимирович. – Чтобы родилась идея, должна быть хорошо поставлена задача. Когда задача поставлена хорошо, дальнейшее уже мало интересно, это уже вопрос времени. Рано или поздно найдется человек, который хорошо поставленную задачу решит. Но вот сформулировать задачу – крайне нетривиальный процесс. Это процесс, сопряженный с тонкими материями: человек осознает, как эпоха проходит через его сознание и вступает в резонанс с какими-то неосязаемыми струнами, и он понимает, что вот эту определенную задачу нужно обязательно решить. И что решить ее только ему под силу.

В качестве примера Августинович называет игровую зависимость: – Все знают, что эта проблема стоит. Но еще никто не попытался догадаться, что у этой проблемы есть решение. Очевидно, гениальное! Кроме гениального, у этой проблемы не может быть другого решения. 

– Вы полагаете, что его когда-нибудь найдут? 

– Либо проблема неразрешима, либо она имеет решение. Именно так и следует раздумывать над проблемами. 

– Эта проблема разрешима? 

– Этого я не знаю. 

– Так как узнать, разрешима проблема или нет? – не успокаиваюсь я. 

– Предположим, у меня есть идеи, как эту проблему можно решить… Начав разговор на эту тему, мы далеко зайдем. – Сергей Владимирович прекращает свои рассуждения адресованным мне вопросом. – А у вас нет игровой зависимости? 

Положительный ответ, очевидно, продолжил бы размышления ученого, но поняв, что я безынтересный в этом плане человек, Августинович закрыл тему вовсе. Не захотел превращаться в «машину для рассуждений». 

И где я нахожусь?

Ньютон предпочитал погрузиться в научную проблему с головой. Когда получался эффективный результат, он говорил:"Я просто все время думал об этом". Анри Пуанкаре считал нужным чередовать полное погружение в задачу с отдыхом (например, во сне). Журналист, ученый, педагог Теодор Иосифович Молдавер полагал, что в основе научной идеи – Его Величество Случай. Одна из множества историй, которые он приводил в подтверждение своей гипотезы, относится к биографии Роберта Бойля. Однажды знаменитый химик и физик случайно заметил, что брызги соляной кислоты, случайно попавшие на случайно стоявший поблизости букет фиалок, заставили покраснеть фиолетовые цветы. Это наблюдение привело Бойля к использованию лакмуса для обнаружения кислот. Именно таким способом ученый открыл фосфорную кислоту. 

Как зарождаются идеи, насколько закономерно их появление – эти вопросы не первое тысячелетие мучают думающие умы человечества. Августинович считает, что для появления гениальной идеи требуется совпадение нескольких факторов: 

– Эпоха сменяет эпоху. Каждая эпоха нуждается в героях. И счастье, когда герой родился в свою эпоху. В какой-то момент его интеллект вступает в резонанс с ее требованиями. Никто, кроме него, не чувствует, что должно произойти какое-то открытие, а он почувствовал. Идея – это сгусток потребностей эпохи, получивших воплощение в замыслах конкретного человека, – повторяет свою мысль Августинович – представитель «потерянного поколения», эпохи, которой, как он говорит, вообще были не нужны идеи.

 

 – А почему идеи были не нужны? – почти возмущаюсь я. – Идеи всегда нужны. Особенно технологические… 

– Технологические? – спокойно переспрашивает собеседник. – Это воплощение идеи обогащения. В конце 70-х – начале 80-х, когда мое поколение заканчивало вузы, не нужно было запускать ракеты в космос, создавать ядерное оружие, не было никаких крупных, действительно значимых наукоемких программ. Это был провал. Самое интересное – в какую эпоху мы сейчас живем. 

– В эпоху инновационного развития, – спонтанно выдаю я. 

– Это вы цитируете Медведева? Что касается инноваций в России, то это полная профанация. Честный человек Чубайс не в состоянии распределить два процента своего фонда, потому что все, что ему предлагают, – это мракобесие. С моей точки зрения, в нашей науке сейчас очень сильный провал. В области нанотехнологии масса суррогатов. Хотя рапорты вполне победные. Люди осваивают деньги и делают вид, что занимаются инновацией. Такова большая часть современной России, как мне кажется. Бороться с этим невозможно, опасно, будешь ощущать себя человеком, который незаслуженно портит людям настроение. Похоже, мы скатились на политику. 

– Давайте вернемся к «потерянному поколению», – направляю разговор в другое проблемно-тематическое русло. 

– Это обидно – попасть в «потерянное поколение». Я знаю многих талантливых людей, чья трагедия – невостребованность, – без видимой обреченности говорит Сергей Владимирович: между простым человеческим счастьем и счастьем в работе он выбирает первое. Если не счастлив, то по крайней мере удовлетворен видимостью правильного выбора. Хотя признается, что занятие наукой дает ощущение свободы.

– И это очень приятное ощущение. Поэтому, как видите, я никуда не тороплюсь, а вы – спешите, – Сергей Владимирович снова надолго замолкает. Ему неинтересно повторять мысли, которые им давно продуманы. 

– Но мы-то этих мыслей не знаем, – пытаюсь вразумить несговорчивого собеседника.

– Они никому не нужны – вот в чем беда. 

Может ли человек эпохи безыдейности думать иначе? 

Галина Казарина

Фото: предоставлено С.В. Августиновичем

Голосов еще нет
Поделись с друзьями: 

Система Orphus