Сегодня - 11.12.2019

Елизавета Лидер: «Кому достанется наше движение?»

19 декабря 2016

Новым председателем Совета научной молодёжи СО РАН стала научный сотрудник Института неорганической химии им. А. В. Николаева СО РАН кандидат химических наук Елизавета Викторовна Лидер. Мы поговорили с ней о «вечных вопросах» молодых учёных: жилье, юридических сложностях взаимодействия с властью, а также о том, почему сегодняшние аспиранты становятся менее инициативными. 

 Елизавета Лидер— Какие вопросы сегодня наиболее остро стоят перед Советом научной молодёжи СО РАН? 
 
 — Основные цели на протяжении многих лет остаются теми же. Это не значит, что они не решаются, просто приходит новая молодёжь, и для неё та же проблема становится актуальной. В первую очередь это, конечно же, вопрос с жильём. У нас строительство жилищного фонда сильно не успевает за темпами роста —  особенно, Новосибирска. Программы, которые помогают исследователям приобрести квартиры, рассчитаны на долгосрочную перспективу. Например, сертификаты молодым учёным, про которые много говорят, выдают только тем, у кого уже есть пятилетний научный стаж. Но эти пять лет человеку надо где-то жить! У нас предоставляется также служебное жильё и места в общежитиях. По этому вопросу всё очень хорошо продвинулось несколько лет назад, когда были построены несколько домов в Серебряном Озере и на ул. Шатурской. Тогда удалось обеспечить квартирами практически всех нуждающихся. Но молодёжь приходит новая, а уже заселившиеся учёные свои жилищные условия улучшают медленно. Со служебным жильём сейчас, на мой взгляд, у нас самая провальная ситуация. Пока фонд как-то не продвинется, не образуются новые квартиры, эта программа «подвисает». Комнаты в общежитиях также высвобождаются небыстро. Мы стараемся помогать молодым учёным хотя бы с правовой точки зрения, со сбором и оформлением документов на жилищные сертификаты. Даже если человек полностью подходит под все критерии, он сталкивается с различными юридическими проблемами (зачастую, просто по незнанию), может неправильно составить эти бумаги, какие-то из них не предоставить, а головное московское ФАНО скрупулёзно проверяет все эти вещи. Если что-то не соответствует правилам, заявка отсекается. 
 
 — На сайте СНМ СО РАН отмечается, что основные условия участия молодых ученых в новой ФЦП Жилище 2015-2020  не изменились, и, как обычно, допускают некоторые юридические двусмысленности. О каких двусмысленностях идёт речь?
 
— Юридические места, о которых здесь говорится, с точки зрения закона трактуются однозначно, но ФАНО как владелец целевых средств устанавливает свои критерии, и трактует законы по-своему. Самый острый пример — это заверение документов. При подаче заявления надо предоставить огромное количество копий. На выходе получается очень большой пакет документов, которые должны быть заверены в установленном законом порядке. Ещё несколько лет назад требовали нотариальное заверение каждой копии. Сейчас позволяют прошивать пачку документов и заверять сразу весь пакет (за исключением отдельных заявлений). Многие послабления были сделаны именно в результате активного взаимодействия предыдущего председателя СНМ СО РАН с руководством ФАНО. Однако даже если молодой учёный подходит по всем критериям и соберет все необходимые документы, это ещё не гарантия того, что жилищный сертификат ему достанется. Можно сказать, что здесь имеет место что-то вроде лотереи, повезёт — не повезёт, поскольку количество сертификатов, как правило, меньше, чем число желающих их получить.
 
 — Какие ещё функции, кроме помощи в решении жилищного вопроса, осуществляет Совет научной молодёжи?
 
—  Мы занимаемся экспертной деятельностью. Члены бюро СНМ входят в экспертные группы различных городских, областных научных и околонаучных конкурсов, программ, по которым молодым исследователям выдаются гранты, стипендии, премии. Мы рецензируем заявки и участвуем в общем коллегиальном их рассмотрении. Наша задача — помочь принимающим решение разобраться в сути исследования и не допустить «перекосов». Мы понимаем, что иногда две сухие строчки содержат в себе труда больше, чем три исписанные страницы текста. Мы стараемся отслеживать эти моменты и корректировать принимающиеся решения, а также отстаивать интересы молодёжи, которая работает именно в фундаментальной науке, чтобы не было сильного перекоса в сторону «технарей». У последних работы могут быть более полезными в практическом плане, но всё-таки без фундаментальных знаний развитие науки невозможно.
 
Также мы осуществляем представительские функции — в московском ФАНО, в Управлении делами СО РАН, на всех мероприятиях, где полезно быть и узнавать информацию из первых уст. Стараемся своевременно информировать молодых исследователей о различных конкурсах и грантах.
 
Молодые ученые получают ключи от квартир на Серебряном озере
 
 — Вы — ответственный  секретарь Комиссии по тревел-грантам в Новосибирском государственном университете. Расскажите, что эти гранты из себя представляют?
 
 — Эта программа предназначена для молодого профессорско-преподавательского состава НГУ до 35 лет, она позволяет молодым учёным ездить с докладами на различные конференции. Её цель — популяризация университета. Сотрудник университета приезжает куда-то, лучше за рубеж, делает доклад по своей научной работе, при этом у него в аффилиациях фигурирует НГУ. Поддерживаются, прежде всего, поездки за границу, а также хорошие международные конференции в России. Для студентов и аспирантов сейчас существует очень много программ, их поддерживает множество российских и зарубежных фондов. А когда человек уже защитил кандидатскую диссертацию, но ещё не успел получить грант, он уже не попадает под эти программы,и образуется некий вакуум. При этом резко возрастают различные накладные расходы в поездках. Для студентов и аспирантов действуют очень большие льготы, особенно за рубежом, например, оргвзносы на конференциях для них вообще минимальные, а для научных сотрудников эти же оргвзносы уже составляют сотни евро. То есть финансовая нагрузка увеличивается колоссально. Вот на таких молодых преподавателей и рассчитана программа тревел-грантов. Конкурс достаточно высокий, и мы стараемся оценивать объективно, с точки зрения того, какую пользу это принесёт НГУ, абстрагируясь от личных знакомств.
 
 — С момента объявления реформы РАН уже прошло несколько лет, изменилась ли как-то за это время жизнь сотрудников сибирских научных институтов?
 
 — Самое заметное, что у нас произошло в связи с реформой — слияние трёх академий наук: РАН, РАМН и РАСХН. При этом последняя, как мне кажется, сильно проиграла и потерялась. Насколько мне известно, почти все её институты нерентабельные, их постоянно укрупняют, сливают между собой, к кому-то присоединяют. Они по определению не могут конкурировать и соперничать с институтами бывшей «большой» РАН. У нас сейчас всё измеряется различными индексами и показателями, а каких показателей может достичь человек, который изучает, например, почвы в Забайкалье? Кому эти исследования интересны, кроме самого Забайкалья и нашей страны? Такой учёный не может опубликовать статью в Nature и получить за это большие рейтинги. А когда его исследования приравнивают к фундаментальной науке, развивающейся по всему миру, естественно, он оказывается в проигрышном положении. При этом для России такие исследования чрезвычайно важны, и прекращать их за нерентабельностью нецелесообразно.
 
 — А если говорить о молодом, только пришедшем в институт исследователе, поменялась ли как-нибудь его жизнь?
 
 — В данном плане, я считаю, произошло нечто со знаком минус. В то время, когда я пришла вСО РАН, я изначально понимала: для того, чтобы в науке чего-то достичь, мне надо самой что-то делать, проводить исследования, публиковаться, посещать конференции. Потому что сегодня учёный, о котором никто не знает, — это, можно сказать, не учёный. А чтобы про тебя знали, даже мало публиковаться в хороших журналах, нужно активно ездить на различные мероприятия, желательно масштабные и зарубежные. К сожалению, в нашем мире очень многое зависит от личных знакомств. Если ты человека узнал, познакомился, ты потом охотнее прочитаешь его статьи в интернете, процитируешь. При этом завязавшийся контакт, как правило, личный,его сложно установить по переписке. Ко всему прочему, в результате такого общения могут возникнуть коллаборации, организуется совместная работа. Всё это способствует наработке научной части материала. Если же человек сидит пассивно, никуда не ездит и тихонько публикуется в наших российских переводных журналах, то о его исследованиях, даже если они очень хорошие,известно очень ограниченному кругу ученых. Более того, если кто-то параллельно проведёт подобные исследования и расскажет об этом в высокорейтинговых журналах, доказать, что ты был первым, будет очень трудно. 
 
Сейчас у молодёжи больше пассивности. Привлечь аспирантов в институты можно либо за идею (что сегодня встречается редко), либо пообещав какие-то надбавки. Оклады у нас не очень большие, но если человек активно работает, у него есть несколько грантов, проектов, благодаря чему он имеет вполне нормальный доход. И этими надбавками стараются привлечь молодёжь. Аспиранты, придя в институт и ещё ничего не сделав, первым делом задают вопрос: а сколько я буду получать? Им называют размер оклада, они морщатся и разворачиваются. Им тут же обещают: мы вам будем доплачивать! Тогда они остаются и с мыслью «что бы мы ни делали, нам будут доплачивать» начинают работать в институте. Если из набора 10-15 аспирантов хотя бы один окажется активным и прозорливым, то это очень хорошо. Остальные будут ходить на работу, делать то, что им говорит руководитель, при этом, не особенно вдаваясь в то, зачем они это делают. А ведь наука в первую очередь состоит из идеи. Хорошо развивать идеи научного руководителя. Студент защищает диплом, поступает в аспирантуру, пишет кандидатскую, а дальше ему говорят: теперь давай сам. А у него идей нет. То есть, грубо говоря, мы выпускаем высококвалифицированных лаборантов. 
 
Флэшмоб молодых ученых против реформы РАН
 
На съездах научной молодёжи сейчас в основном собираются люди после тридцати. Вообще говоря, у нас крайний возраст — 35 лет, но Москва его активно оттягивает и повышает, вплоть до 40 лет и выше для кандидатов наук. С одной стороны, можно смеяться и говорить, что это такая «вечная молодёжь», которая сидит на своих местах и уходить не хочет, а с другой —  я вижу и понимаю, что смены особо нет. Ты людей зовёшь, приглашаешь что-то делать, но им не надо. Потому что эта нагрузка по большей части волонтёрская. И такое пассивное отношение к жизни несколько удручает. Если они не активизируются, то кому же тогда достанется наше движение? В 1990-е годы оно уже прекращало своё существование. Ощущение такое, что мы примерно к этому же и приближаемся. Сейчас закончится период деятельности активной молодёжи, возродившей Совет, и не видно никого, кто бы нас заменил. А если Совета не будет, тогда, во-первых,  действительно получится, что каждый сам за себя. А во-вторых, не останется никакого молодёжного представительства. Как чиновники решат, так и будет, а потом все будут задаваться вопросом: «почему же нас никто не слушает?». Ведь хочется контролировать ситуацию «снизу», чувствовать себя в центре событий.
 
 — Одна из задач Совета научной молодёжи — популяризация науки. Что сейчас делается в этом ключе?
 
 — Да, есть такая задача. Но с ней сложнее, чем с другими. Здесь всё зависит от идей самих молодых учёных, про активность которых я уже говорила. К сожалению, популяризовать науку теми силами, которые у нас есть, просто невозможно, потому что это надо делать постоянно, на различных уровнях, начиная со школ и заканчивая телевидением, радио. Передачи про науку существуют, но в них в основном речь идёт о разработках зарубежных исследователей. Необходимо рассказывать людям о том, что делается у нас, рядом. В школах периодически проводятся научно-популярные лекции, много детей приезжают на Дни науки, мы в своем институте не только делаем для них экскурсии, но и показываем химические опыты, что имеет бешеный успех. Была инициатива отдельных институтов, которые писали обращение в ФАНО с просьбой разрешить посещение институтов их детям на осенних каникулах. ФАНО поддержало эту идею, по подведомственным организациям разослали письма, но, насколько мне известно, особой популярности у этой инициативы не было. Кто-то говорил: «Есть же Дни науки в феврале, зачем сейчас суетиться?» С одной стороны, такую позицию я понимаю — нагрузка на научных сотрудников сейчас очень большая, и заниматься какой-то посторонней деятельностью, зачастую, просто нет возможности, потому что придётся на несколько дней всё бросить и посвятить себя подготовке и проведению мероприятия. С другой стороны, возможно, это действительно имело бы смысл с точки зрения популяризации, ведь сейчас программы образования таковы, что уже в средней школе начинаются различные специализации, и детям полезно было бы посмотреть, что сейчас делается в институтах и как. Если школьники Академгородка хоть как-то это представляют, то в городских школах с наукой полный вакуум, им проще сводить детей в Художественный музей, нежели привести сюда. В наших планах сейчас — модернизировать систему взаимодействия со школами. 
 
Беседовала Диана Хомякова
 
Фото: Дианы Хомяковой (1), Юлии Поздняковой (2,3)
 
Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (5 votes)
Поделись с друзьями: 
 

comments powered by HyperComments

Система Orphus