Книга Натальи Лебиной «Хрущёвка. Советское и несоветское в пространстве повседневности» — это и культурология, и антропология, и, прежде всего, история советского жилищного строительства.
Историческая наука внимательна к источникам. Пространное авторское предисловие им и посвящено: партийно-правительственным документам, материалам градостроительных и архитектурных событий (слово «форум» тогда еще не было обиходным), СНИПам (строительным нормам и правилам, щедро цитируемым), мемуаристике, художественной литературе, произведениям искусства и кино (о них несколько слов позже) — вплоть до анекдотов и карикатур журнала «Крокодил». Последний источник используется едва ли не чаще остальных, что видится оправданным. «Крокодил» был таким же печатным органом ЦК КПСС, как газета «Правда», и художники-сатирики очень четко и чутко отслеживали все «отдельные недостатки на жилищном фронте»: затягивание сроков строительства, низкое качество отделки жилья, дефицит объектов соцкультбыта в новых микрорайонах, трудности передвижения к ним и по ним и так далее и тому подобное.
Вслед за Натальей Лебиной сразу извинюсь за частый повтор слова «хрущёвка», далее без кавычек. Предмет есть предмет, а синонимов ему не находится. «Малогабаритное жилье» — не только хрущёвка, понятие более широкое, а скажи «хрущёвка» — и сразу ясно, о чем это. Или не совсем ясно? Автор книги развенчивает (походя, без малейшего полемического акцента) два устойчивых мифа о хрущёвках.
Первый миф — о том, что это чисто советское, даже совковое явление: малоэтажные дома-коробочки с крошечными неудобными квартирами как якобы свидетельство отношения власти к населению. Однако массовое возведение малогабариток было мировым трендом. Бэби-бум после окончания Второй мировой стал одновременно причиной и следствием всплеска малогабаритной городской застройки и в побежденных странах (Италия, Германия), и в победивших (Англия, Франция). Только Соединенные Штаты пошли по иному пути — пригородной малоэтажки, но автор книги этого опыта не касается.
Из всех капстран лучшие взаимоотношения у СССР были с голлистской Францией, где активно строились ашелемы (от HLM, Habitation à Loyer Modéré — жилье с умеренной арендной платой). В книге приведены отрывки из текстов Франсуазы Саган, Эльзы Триоле и других модных писателей тех лет со сценами как раз в ашелемах. Советские архитекторы ездили во Францию и привезли оттуда не проекты, но модель будущей хрущёвки: панели, три-пять этажей, столько же подъездов, потолки 2,5 метра, кухня в среднем шесть квадратов, совмещенный санузел. Принципиальное отличие от ашелемов — только в режиме пользования: не льготируемая государством аренда, как у французов, а бесплатный ордер на заселение либо статус служебного жилья.
Второй расхожий миф — о том, что хрущёвки изначально были объектом всенародной критики и осмеяния. Да, после низвержения осенью 1964-го «нашего дорогого Никиты Сергеевича» появились шутки о том, что он успел совместить ванну с туалетом, а не успел — водопровод с канализацией. Тем не менее само право так шутить было достижением хрущёвской оттепели, равно как и возможность переехать в отдельную (!) благоустроенную (!!) новую (!!!) квартиру из, например, коммуналки. Автор этих строк сам пережил этот невероятный, без преувеличения, восторг, когда сосед-пьяница больше не буянит за стенкой, не мусорит на кухне и не засоряет туалет. Потому что я стал жить только со своей семьей и ни с кем больше! Застройка городских пригородов новыми микрорайонами хрущёвок проходила не без затруднений, но в целом несла настрой оптимизма и даже романтики. В книге этот дух передают многочисленные отсылки к художественным текстам, кинофильмам, произведениям искусства. Художник Юрий Пименов получил в 1967 году (уже при Брежневе) Ленинскую премию за цикл картин «Новые кварталы». Новоселья, молодожены на деревянном тротуаре, веселая крановщица, стайки девушек и детворы. «Старые города без новых кварталов — как семьи без детей», — сказал живописец.
Наталья Лебина искала момент появления самого слова «хрущёвка» и тем более «хрущоба» — и зафиксировала их попадание в словари (академические и негосударственные) не в 1960-х, не в 1970-х, а уже в постсоветских 1990-х. Разумеется, разговорная речь несколько опережает словарный канон, но гигантское количество цитат из самых разных источников свидетельствует: в хрущёвскую эпоху хрущёвку хрущёвкой не называли. «Малогабаритка», «панелька», «распашонка» (определенная планировка квартиры) — только так. Название «хрущёвка» возникнет позже как результат сравнения с тоже массовой, но более качественной жилой застройкой. Упомянутый выше автобиографический эпизод случился уже в стенах добротной сибакадемстроевской «девятисотки». Сравнение хрущёвок с жильем позднего СССР просто некорректно, всё стало другим — и подъезды, и потолки, и кухни… И люди тоже.
Тем не менее «хрущевизация» советских городов была настоящей революцией. Массовый переезд из бараков, общежитий и коммуналок в отдельные квартиры не только создавал условия для частной жизни (о чем у Натальи Лебиной написано много, интересно и конкретно). Хрущёвки и хрущобы на самом деле символизировали изменение отношения власти к населению, но со знаком плюс. Отдельная квартира в «сталинке» с «архитектурными излишествами», с высоченными потолками и всеми удобствами полагалась исключительно «ценным кадрам»: партийным и хозяйственным руководителям, ученым ранга академика, народным артистам, популярным героям (летчикам, полярникам, стахановцам). Скромная, но столь же отдельная хрущёвка не ликвидировала, но сглаживала социальное неравенство — она стала доступна молодым ученым (особенно в научных моногородах), инженерам, учителям и врачам, квалифицированным рабочим, служащим… Поэтому почти восторженное отношение к хрущёвкам, как уже сказано, сменялось скепсисом весьма замедленно, по мере их ветшания и появления более комфортабельного жилого фонда.
«Малогабаритная революция» конца 1950-х — начала 1960-х годов вписана Натальей Лебиной в широкий контекст десталинизации, но не столько политической, сколько градостроительно-архитектурной. Именно — кампании по борьбе с «архитектурными излишествами», также оставившей след во множестве источников: от материалов съездов советских архитекторов до всё тех же крокодильских карикатур. Если ашелемы и другие типы западных малогабариток строились просто как ответ на социальные и демографические вызовы, то в СССР под переход на новую модель жилстроя подводилась «идейная база». Внешнее великолепие малодоступного «сталинского ампира» сменялось «заботой о каждом советском человеке».
Книга Натальи Лебиной богата историческими ретроспективами. Для начала дается экскурс в прошлое всего советского городского домостроения начиная с 1920-х годов. Затем автор ведет читателя по отдельным локациям хрущёвки. Попадаем в санузел — и читаем историю домашнего мытья и стирки в СССР. Попутно обозреваем модели стиральных машин и пылесосов. Мысленно переносимся в шестиметровую кухоньку — и читаем много-много-много про придомовое и домашнее питание советской эпохи. Снова чувствуем революционность перехода от керосинок, погребов и авосек за форточкой к электро- и газовым плитам, холодильникам марок «ЗиЛ» (самая уважаемая), «Бирюса» и «Полюс».
Крошечная хрущёвочная кухня — едва ли не главное пространство такого жилища. Это и кухня как таковая, и столовая, и гостиная (если мало комнат), и клуб. В том числе дискуссионный, но не всегда оппозиционный. Хотя в научных городах и городках (Обнинск, Дубна, новосибирский и другие академгородки) именно кухня становилась местом обсуждения спорных идей, новых фильмов и песен. Магнитофон стремился к соседству с холодильником, первые живые квартирники тоже были кухонными.
Случайно ли почти синхронное появление двух постановлений ЦК КПСС и Совета министров СССР: 18 мая 1957 года — о создании Сибирского отделения союзной Академии наук и 31 июля того же года — «О мерах по улучшению жилищного строительства»? Два советских мегапроекта стартовали одновременно — и по сей день не финишировали. Хотя теперь актуализируется и пересборка/перезагрузка академгородков лаврентьевской модели, и, тем более, реновация хрущёвочного жилфонда.
Андрей Соболевский
Фото Юлии Поздняковой
